И в чем сейчас реальные зоны риска, обсудили с экспертом
Написать комментарий
Западные СМИ вновь заговорили о скором экономическом кризисе в России. По данным The Washington Post, снижение бюджетных доходов, рост дефицита, высокие процентные ставки и масштабные заимствования для финансирования СВО якобы могут привести к серьезным потрясениям уже летом. Издание ссылается на источники в финансовом блоке администрации президента США и указывает на «реальную инфляцию», которая, по их мнению, существенно превышает официальные 6%.
В качестве косвенных доказательств приводятся закрытие ресторанов в Москве, рост издержек бизнеса и увольнения. Однако российские эксперты предлагают более сдержанную и структурную оценку происходящего.
Ведущий эксперт Центра политических технологий, экономист Никита Масленников в интервью MSK1.RU объясняет, почему подобные публикации появляются регулярно, что на самом деле происходит с российской экономикой и где находятся реальные зоны риска.
— The Washington Post, да и другие влиятельные издания, пишут о надвигающемся весной кризисе. Наверняка вы все эти публикации читали. Как их оцениваете?
— Задача таких материалов понятна: убедить читателей, что в России ничего не меняется к лучшему, что там проблема на проблеме и что нужно еще немного «дожать» и тогда санкции наконец добьют экономику. Это не первый раз — мы слышим это с 2014 года. Напомню, Барак Обама говорил, что санкции «порвали российскую экономику как Тузик тряпку», потом похожее говорил Байден в 2022 году.
Это естественная информационная линия. Тем более что внутри американского истеблишмента далеко не все принимают позицию Дональда Трампа и его окружения по мирным переговорам. Есть и другая мотивация: подобные публикации запускаются на фоне обсуждения санкционных законопроектов, в том числе в отношении третьих стран.
— То есть, думаете, появление таких прогнозов нужно оценивать через внутреннюю политику США?
— Безусловно. Сейчас, например, обсуждается вопрос санкций против третьих стран и формально «зеленый свет» на это есть. Но пока всё идет ни шатко ни валко. Скотт Бессент прямо сказал: «Мы посмотрим на поведение России и исходя из этого будем решать». Поэтому такие оценки — часть общего пакета давления и создания нервозности.
Кроме того, это способ держать в тонусе собственного избирателя: даже если в России что-то получается, у них там всё равно тележка проблем, поэтому надежды лучше поубавить.
— Ну США пускай сами решают свои проблемы. Но, если перейти от риторики к цифрам, что же реально происходит с российской экономикой?
— Проблемы, безусловно, есть. По итогам прошлого года мы видим существенное торможение экономического роста — примерно в районе одного процента, может быть, чуть выше. Но это не кризис.
— А что?
— Кризис — это когда ВВП падает более двух кварталов подряд и уходит в устойчивый минус. Если есть замедление два квартала подряд, это так называемая техническая рецессия. Неприятно, но не смертельно. Через это проходят многие страны — и Запада, и Востока.
Серьезный кризис — это когда годовое падение превышает 2%. Так было у нас в 2014 году, в COVID-19. Сейчас этого нет. Сейчас у нас стагнационная траектория. Если суммировать, стагнация, но не кризис.
— Но западные источники говорят о падении реальных доходов и инфляции выше официальной.
— Если смотреть на факты, то по итогам прошлого года номинальная заработная плата выросла не менее чем на 12–13% — это консервативная оценка. Хотя реальные располагаемые доходы населения — примерно 5–6%. Кроме того, часть людей получают доходы от высоких депозитных ставок и финансовых инструментов. Потребительский спрос не падает — он растет, пусть и умеренно. В этом году совокупный рост спроса может составить около 2,5%.
— Один из аргументов того же The Washington Post — массовое закрытие ресторанов в Москве.
— Это чистой воды преувеличение. Причины гораздо глубже, и это общемировая тенденция. Пусть посмотрят в США, рестораны и кафе закрываются везде. Да, есть высокие аренды, инфляционные издержки, рост цен, повышение НДС на 2%. Но ключевой фактор — меняется структура потребления. Люди всё чаще заказывают еду домой, покупают готовую еду в магазинах. Этот тренд начался еще в 2020–2021 годах, COVID-19 его только ускорил. Поэтому рестораны трансформируются: меньше посадочных мест, больше кухонь под доставку. Это не кризис, это структурное изменение.
— Но нельзя же отрицать, что проблем в экономике много. Где вы видите реальные риски?
— Самая серьезная проблема — инвестиции. В этом году они могут показать нулевой рост. А инвестиции — это производительность труда, заработная плата и будущие темпы роста. Инвестиционный всплеск невозможен при высокой инфляции. Когда инфляция снизится к 5% и ниже, инвестиции начнут оживать. Но здесь необходима активная роль государства.
— Что вы ожидаете от текущего года?
— Этот год будет не проще предыдущего. Он рубежный. Есть возможность снизить инфляцию до 4–4,5% и запустить механизм инвестиционного роста, чтобы в 2027 году выйти на темпы роста ВВП 2% и выше. Но для этого нужна жесткая бюджетная дисциплина, повышение эффективности госрасходов, пересмотр налоговых льгот, которые часто не давали результата. Думаю, первые пять месяцев года — это старт выхода на новую, хотя пока еще трудно различимую экономическую структуру. Это неизбежно сопровождается колебаниями, но экономика адаптируется — прежде всего к собственным потребностям, а не только к внешним вызовам.
КонечноНе знаюНет
